Эдуард Веркин: «Начала возникать тоска по ненаписанным книгам»

«Описал уже многие локации, кроме Воркуты»

- Всех читателей волнует вопрос, второй роман "Сорока на виселице" будет?

- Да, почти закончил. Это будет продолжение. А потом, если получится, можно ждать и третью, а то и четвертую книги.

- А сколько книг в "Провинциальной трилогии"?

- Пока семь, придумалась восьмая, но пока ещё не пишется. Тоже такой реалистический роман.

- А ты бывал на Сахалине с тех пор, как вышел роман "Остров Сахалин"?

- Нет. У меня противоречивые сведения. Одни говорят, что вроде все нормально, и меня даже там ждут.

- Новое издание книги "Снарк снарк" выглядит примерно втрое меньше, чем предыдущее. У читателей в связи с этим вопросы появились.

- Это какие-то полиграфические впечатления, поэтому объём поменьше. Читать удобнее будет. Хотя, наверное, ещё есть куда стремиться.

- У тебя есть воображаемая или, может быть, настоящая карта, на которой, как флажки, выставляешь места, о которых уже писал?

- Так получилось, что я, в общем-то, описал уже многие локации, кроме Воркуты. Воркута ещё не описана, но мысли уже есть. А про Иваново я уже придумал. Ну и в Иваново я уже 20 лет живу, более-менее знаю его хорошо, материал накопился.

- Как определяешь жанр "Сорока на виселице"? Я, например, считаю, что это утопия.

- Одна читательница задала мне вопрос интересный: "Сорока на виселице" - это вход в постмодерн или выход? Выход там же, где вход начинается. Так что я еще не определился. Такой, наверное, реализм завтрашнего дня. Через четыре века, пожалуй, так.

- Ты однажды в каком-то из интервью сказал, что все сюжеты твоих книг и подростковых, и взрослых выросли из замызганных идей. Из какой замызганной идеи выросла "Сорока на виселице"?

- У меня был такой рассказец, который я написал для сборника собственных рассказов, но он не вышел. Рассказ этот не публиковался и в итоге превратился во вторую книгу. Он как-то индуцировал мозговых червей, они начали работать и наработали "Сороку на виселице". Кстати, довольно часто так бывает, когда думаешь об одном, а придумывается совсем другое.

- А у тебя много нереализованных идей, которые в блокнотике записаны?

- Много идей, и они еще появляются. Есть несколько основных, которые я более-менее обдумываю в процессе, думаю, что и как надо сделать. Есть два реалистических романа придуманных. Насколько я к ним приступлю, не знаю, но хотелось бы. Есть фантастические вещи. Так что идей много. Синопсисов больше, чем возможностей. Начала возникать тоска по ненаписанным книгам, это странное ощущение.

- Тебя переводили на другие языки?

-  Переводили, да. В основном "Остров Сахалин" переводили - на восемь языков. И ещё, по-моему, пару детских книг тоже перевели на польский, арабский. Но точной статистики у меня нет. Книги на других языках мне не присылают. Только японцы прислали "Остров Сахалин". Довольно странно смотреть японские книги, там по-другому все. Очень интересно.

- Есть какой-нибудь язык мечты, на который ты бы хотел, чтобы перевели твою книгу?

- Я не думал об этом, разве что на древнегреческий. Архитектура странная Древней Греции, мне кажется, она с книгами из потока Юнга сопрягается немножечко. Плюс в новой книжке герой видит какие-то черты Древней Греции в новых планетах, где действие развивается. Так что вполне, наверное, было бы забавно.

«Нет ни интереса, ни желания писать на исторические темы»

- Как историку, о каком периоде хотелось бы написать, но все никак руки не дойдут?

- Честно говоря, ни о каком. Сейчас у меня точно нет ни интереса, ни желания писать на исторические темы. Во-первых, это сложно. По-настоящему исторический роман потребует работы в архивах и еще очень много всего. Нет в этом радости, поэтому что-то не хочется. Во-вторых, мне кажется, что написать исторический роман довольно сложно, поскольку сам способ мышления человека серьёзно меняется, наверное, каждые две-три сотни лет. И попасть в мысли человека XVII века очень сложно. Это задача слишком масштабная.

- А как ты работаешь? Описываешь себе какие-нибудь карты, составляешь персонажей?

- Технически эпизодник расписываю. Не в экселе, а просто в обычном файле, в ворде. А так как-то все в голове по утрам приходит, прыгаешь к компьютеру, записываешь, пока не выскочило, блокнотики вокруг раскладываешь с ручками. Блокнотики стихийные, кстати. И когда их нет под рукой, отрываешь какой-то кусочек, бывает, что записываешь ночью. Хорошо бы не забыть, поскольку идеи приходят в голову и также легко забываются. Сегодня утром часов в пять, наверное, клюнуло, пришлось быстренько нашаривать ещё в сумерках и записывать полстранички.

- В такие моменты ты больше любишь литературу или меньше?

- Меньше, конечно. Хотелось бы её любить в комфортных условиях. Но музы за вихры таскают, не спрашивая.

- Как преподаватель высшей школы решил стать писателем?

- История банальная, даже особо рассказывать нечего. Очень маленькие были зарплаты, нужда.

- А писатели много зарабатывают?

- Я тогда думал, что да. В итоге оказалось, что зарабатывают все-таки больше, чем преподаватели высшей школы. Сейчас более-менее люди стали зарабатывать, но в 1998 году... Я все время вспоминаю эти слёзки с ужасом, когда зарплата равнялась квартплате. В общем, мне почему-то казалось, что в литературе побольше денег, так оно и оказалось, но ненамного.

- Когда ты почувствовал себя знаменитым писателем?

- Мне иногда задают вопрос, как чувствуется успех. Я на него отвечаю всегда примерно одинаково. Успех надо поймать в молодости, лет до 30. Это, наверняка, здорово. Потом ты уже работаешь, работаешь, работаешь и ощущение от успеха размывается. Поэтому, наверное, счастливы те, кто до 30 лет и книги издал, и получил отклик какой-то. Это очень хорошо, я завидую. У меня немножко не так получилось.

- Поменялась ли твоя жизнь после получения литературной премии "Большая книга"?

- Нет, не поменялась. Единственное, очень приятное ощущение, оно мне нравится.

- А организаторы взяли и запретили второй раз в "Большой книге" участвовать, - подтрунивает ведущая.

- Ну, теперь я думаю, что это правильно и хорошо. Нервы стоит поберечь, поскольку вспоминаешь эту комнатку финалистов, где все сидят, бегают по стенам, пьют воду, сжимают кулаки, ходят туда-сюда. И думаешь, как хорошо, что все позади. Больше и не надо.

- Когда назвали твоё имя и зал взорвался, какие ощущения были в тот момент?

- Никаких особенных ощущений, потому что к этому моменту я уже побывал в заветной комнатке финалистов. Мне кажется, у всех финалистов особых ощущений уже нет. Сидят они и думают: господи, поскорее бы все это закончилось.

- И потом ты забыл в гардеробной главный приз.

- Да, забыл, но быстро вернулся. У выхода дежурила жена и сразу: "А где главный приз?".

«Жестоким и циничным я был в детской литературе»

- А ты кино смотришь?

- Да, бывает, конечно, смотрю.

- Какой любимый фильм бы ты новеллизировал? Например, любишь Эйзенштейна?

- Странно любить Эйзенштейна. Это как любить Эверест как человека. Я очень люблю и всегда пересматриваю Бёртона, наверное, его бы я новеллизировал. Как именно не знаю, не задумывался, но он чем-то похож на жизнь писателей. Видимо, это такой универсальный сюжет, творческое сумасшествие, когда человек катится, не замечая ничего вокруг к какой-то безумной цели.

- Часто в рецензиях отмечают твой отстранённый, холодный тон и особый цинизм, жестокость. Ты считаешь себя жестоким, циничным писателем? Если да, то как это выражается в твоих текстах?

- Мне кажется, что жестоким и циничным я был в детской литературе. Поскольку детская литература, на мой взгляд, более безжалостна к читателю, чем взрослая. Во взрослой нет, конечно, я там кое-где берегу нервишки свои и читателя.

- Сказал человек, который убил одного из самых любимых персонажей "Сороки на виселице". Некоторые читатели тебе этого так и не простили.

- Да, даже картины нарисовали "Смерть Барсика".

- Ты, кстати, воскрешал героев?

- Нет пока. Конан Дойл убил уже ненавистного Холмса, но потом жадность победила, и он его воскресил. Я пока не воскрешал. Сейчас этот приём уже использован настолько часто, что не знаю, стоит ли его применять.

- Во взрослой литературе для тебя есть какие-то принципиальные отличия от подростковой?

- Подростковая отличается от взрослой кругом тем. У юного читателя нет того опыта литературного, что у взрослых, поэтому написать "Сороку для на виселице" для 16 лет, наверное, можно, но бессмысленно. То есть здесь надо применять приёмы попроще, не похуже именно, а попроще, попонятнее. Детская, подростковая литература должна увлекать, вести, веселить, а не заставлять сломать голову.

- Какое принципиальное отличие детской литературы от взрослой, ведь ты работал в обоих полях?

- Круг тем. То есть существуют темы, которые не стоит тянуть в детскую литературу и подростковую просто потому, что не стоит. Честно говоря, я не встречал ни одного детского, подросткового писателя, который затрагивал бы откровенно недетские темы. Мне кажется, у всех какое-то понимание все-таки присутствует. В детских книгах, наверное, не стоит лепить четыре смысловых слоя.

- Ты давно на встречах с детьми был? Где больше вызовов - со взрослыми или с детьми?

- Конечно, детская аудитория, потому что взрослая аудитория приходит, как правило, осознанно. А детская аудитория, что греха таить, часто приходит, скажем так, коллективом. Бывают, конечно, исключения, но, как правило, это организованная группа. Соответственно, с ней взаимодействовать всегда немножечко сложнее. То есть раскачать их на интересные вопросы сложнее, чем взрослых. Именно поэтому со взрослой аудиторией легче.

- А ты тик-ток, сторис смотришь?

- Нет, не смотрю, но видео выскакивают все время. Иногда, конечно, случайно что-то смотрю.

- У тебя есть такие ролики для умиротворения, которые ты любишь смотреть? Может про капибар или про еду?

- Видео, где режут мыло? Однажды я наткнулся на ролики, как режут мыло, и почему-то стал смотреть. И даже что-то в этом нашёл. Позже это, конечно, всплыло в "Снарке". Резание мыла как-то на самом деле странно выглядит и при этом успокаивает. Но нет, я не смотрю каждый день это. До такого не докатился.